{{published}}
{{title}}
{{textarea}}
{{text}}
Размышления о психотерапии внутри травматического периода
Ты знаешь, я не сомневаюсь, что смогу адаптироваться к сиренам,
смс-оповещениям о ракетной и беспилотной опасности,
перебоям связи, электричества, тепла и воды,
случайным смертям невинных… Меня пугает другое,
кем же я стану, когда ко всему этому адаптируюсь?
Клиент, на одном из сеансов терапии.
То ли все рушит, то ли я сам
Внутри ничего не могу построить
То ли я раб твой без воли
То ли почти свободен…
лампабикт, песня «то ли».
«Мир изменился. Я чувствую это в воде, чувствую в земле, ощущаю в воздухе». И, пожалуй, именно с этой фразы из финала «Властелина колец» и стоит начинать разговор о психотерапии внутри травматического периода. Перемена уже произошла, и произошла не в одной локальной исторической точке, а скорее как трансформация самой среды, в которой мы дышим, работаем, чувствуем, спим, думаем. Каждый из нас ищет свои пути спасения, вращаясь в воронке коллективной беды, глобальной и затянувшейся до хронического истощения. Нас, практикующих терапевтов, мудрые книги и старшие коллеги учили, как работать с травматическим эпизодом или чередой таких эпизодов, исторически завершенных, но психологически длящихся. Вместе с тем, терапевт сам часто не имел такого опыта травматизации, а если и имел, то предполагалось, что он его уже в значительной степени «переработал», благодаря долгосрочной личной терапии. Но теперь все иначе, травматический период длится, его масштабы столь глобальны, что мы не можем предположить незатронутость терапевта или то, что его раны уже успели зажить. Ведь раны заживают, когда их не бередят, что сейчас является ни для кого недоступным условием. Мы оба, клиент и терапевт, находящиеся в кабинете, истощены от регулярных соприкосновений с тяжелыми аффективными состояниями и непрерывной нагрузкой по метаболизации ужаса и бессилия, ярости и горя из-за крушения созидательных перспектив жизни. Терапевт больше не может находиться за пределами травматической реальности, это то, что в литературе описывают как разделенную травму. Теперь тело, дом и близкие терапевта тоже находятся под угрозой, которая не завершена, а продолжает воздействовать.
Мы все живём одновременно в нескольких параллельных мирах, и именно эта двойственность понемногу может лишать сил и сводит с ума. В одном мире есть ночные налёты, вой сирен и взрывы, а утром приходят сводки о разрушениях и смертях, которые поступают к нам сразу с двух сторон, из государственных медиа с их отредактированным «новоязом» по типу вездесущих обломков, которые, падая, всё-таки умудряются наносить ущерб и из маленьких локальных чатов, где пишут о конкретных домах и знакомых. А в соседнем, будто наложенном на первый, мире есть кафе, полные людей, фитнес-клубы, где столько красивых и живых тел, и дети в торговых центрах, которым покупают новую одежду, ведь через пару недель уже в школу, еще одни летние каникулы на исходе, как будто за окном самый обычный август. Жуть и обыденность срослись, спаялись в единый сплав, прежде нам неизвестный, и мы уже не можем сказать, где кончается один мир и начинается другой, потому что оба они наша новая реальность.
Я всё чаще думаю, что в такие времена терапия становится местом, где мы оба, терапевт и клиент, пытаемся заново нащупать человеческую почву под ногами. Это не отменяет профессиональной асимметрии, не уничтожает границы, не превращает работу в дружбу или общую исповедь. И вместе с тем, терапевт больше не может быть фигурой вне исторического поля, как будто он пришёл в страдание клиента из безопасного мира и сейчас поможет дифференцировать чувства и структурировать смыслы проживаемого опыта. Его собственная жизнь тоже находится внутри повреждённой среды, а душа болит и мечется. В какой-то момент я не смог остановиться и начал размышлять, какой же становится тогда терапия, в первую очередь речь пойдет об индивидуальной терапии, и чем я могу быть полезен клиентам, на что продолжаю опираться в своем ежедневном труде. Вместе с тем, к вопросу осмысления психотерапии внутри длящегося травматического периода, как мне представляется, нельзя подойти в лоб, поэтому я начну несколько издалека.
В плане развития нашей способности обходиться и регулировать интенсивность эмоциональных переживаний, мы проходим долгий путь от диффузных телесных состояний до вербализованного чувственного опыта, центральную роль здесь играют две модели отношений с аффектом: утешение и понимание. Изначально все переживания мы перерабатывали вне тела, внутри ткани отношений, как правило, между матерью и ребенком, т. е. изначальный способ регуляции — межличностный. Именно созвучная откликаемость воспитателей способствует постепенной интеграции детских телесно-эмоциональных переживаний. Согласно Выготскому и современным исследованиям реляционного психоанализа (Стивен Мичелл, Даниэль Стерн и др.), психическое развивается снаружи внутрь, посредством интериоризации. При отсутствии устойчивого присутствия и сонастройки или при встрече с очевидно несозвучным откликом может произойти прерывание процесса развития, и эмоциональные переживания останутся в зачаточном, диффузном, преимущественно телесном состоянии, часто принимая форму соматических симптомов и ригидных поведенческих паттернов, способствующих эвакуации непереносимого аффекта посредством импульсов и действий (маниакальные защиты, ОКР).
Утешение — это первичная, наиболее архаичная форма откликаемости и сонастройки, реализуется на уровне до-символического, соматического аффекта, оперирует зрительным контактом, дыханием, ритмом, интонацией и прикосновением. Когда младенец плачет, переполненный тревогой и страхом, мать берёт его на руки, попадая в его ритм, поглаживая, и своим присутствием создаёт межличностное пространство, в котором возможно снижение аффекта. Можно привести и другой пример, когда ребенок бьёт игрушку по столу и испытывает удовольствие; мама, которая видит, что ребенок бьёт игрушкой по столу и испытывает удовольствие, может сказать ему: «Бум-бум», и это совпадает с тем моментом, когда игрушка касается стола. Ребёнок почувствовал, что мама правильно поняла его радость; мама и ребенок в этот момент переживают соразделение радости через точность совпадения мимики и ритмов, и тогда ребенок ощущает, что он может вместе с мамой проживать свои чувства и состояния. Если настройка существует и хорошо налажена, то у ребенка будет ощущение некой полноты этого мира. Это и есть утешение, понимаемое как создание эмоционального контейнера для переработки сильных чувств в пространстве «между» двумя психиками. Пока травматические состояния не находят «эмоционального приюта», то есть контекста человеческой отзывчивости, они продолжают носить по преимуществу телесный и поведенческий характер. Важно добавить, что утешение в нынешнее время не может включать в себя обещание безопасности, скорее оно обеспечивает со-присутствие в переживаниях длящейся опасности и хрупкости жизни, на пике своей интенсивности, вдруг, становясь нежностью и любованием.
Понимание — это следующая, более сложная форма откликаемости. Она становится возможной тогда, когда у ребёнка уже сформировалась способность к символическому мышлению, понимание является уже скорее вербальной артикуляцией аффекта, которая помогает ребёнку не просто «выдержать» чувство, но назвать его, вписать в контекст, придать ему смысл. Например, ситуация, когда мать оставляет ребёнка впервые в детском саду и говорит: «Мой маленький, не бойся, я тебя очень люблю, маме нужно пойти на работу, после обеда я тебя заберу и мы будем вместе играть». Ребёнок не может опереться на физическую связь с матерью, но он может опереться на слова, повторяя их про себя и тем самым снижая аффект, удерживая его под контролем, посредством заключения внутрь символической рамки. В процессе своего развития ребёнок учится говорить и использовать слова для описания своего опыта. Это одновременно дает возможность приобщения к большой культуре людей и создает опасность того, что некие уникальные элементы его опыта, которые не могут быть выражены словами, остаются неосознанными. В результате тот опыт, под который были найдены слова в питающих его психику отношениях, субъективно существует и может быть изменен и переработан, а тот, который не был «ословесен», субъективно отсутствует, т. е. не символизируется, но продолжает воздействовать и влиять. Произвольное внимание по Выготскому управляется при помощи внутренней речи, то есть там, где у нас есть слова, у нас и возникает возможность оставаться в устойчивом, доступном волевой регуляции контакте с психическими процессами и аспектами опыта. А самая такая возможность произвольного внимания, устойчивого контакта и позволяет нам метаболизировать репрезентированный словами опыт.
Утешение и понимание есть два полюса единой функции созвучной откликаемости, которые соответствуют разным этапам аффективного развития. Соответственно, данная оптика позволяет нам выделить две оси терапевтической работы: регуляцию интенсивности и символизацию интенциональности. Утешение работает на до-вербальном, соматическом уровне, создавая «эмоциональный приют» для сырого аффекта и эмоциональных состояний, еще не обретших вербальной или символической репрезентации. Понимание подключается на этапе символического мышления, помогая артикулировать, дифференцировать и интегрировать свои переживания в связные представления о себе на фоне окружающей действительности. Терапевт помогает клиенту найти его собственные, аутентичные слова для того, что тот переживает, даже если эти слова асоциальны для нынешнего времени. Например, терапевт может сказать: «Ты чувствуешь себя преданным той системой, которая обещала тебе защиту». Понимание работает как создание приватного языка для опыта травмы, который защищен от цензуры. При разрушении макросоциальных институтов доверия, таких как государства, армии, медиа, терапевтические отношения оказываются едва ли не единственным оставшимся каналом, через который клиент способен вообще воспринимать чьё-либо понимание о себе и происходящем вокруг как достоверное; это придаёт терапевтическому альянсу непропорционально высокую нагрузку, не характерную для мирного времени. Внутри травматического периода для меня становится все более отчетливо заметным, что, если утешение было пропущено, если аффект переработан в межличностном пространстве до приемлемого для клиента уровня (некого метаболического окна), то понимание становится пустым, дефлексивным, вращением слов внутри сессии.
В своей повседневной жизни мы все живем, опираясь на негласные, контейнирующие тревогу «абсолютизмы повседневной жизни», которые представляют собой базовые допущения, которые создают для нас переживание безопасности и предсказуемости окружающего мира. Когда сама макросреда, ранее выполнявшая функцию «контейнера», становится источником, производящим высокоинтенсивную тревогу, мы ощущаем двойной удар, т.к. вырывается ранее удерживаемая тревога из разрушенного контейнера и вдобавок еще порождается новая. Я наблюдаю, как мой четырехлетний сын обращается с собственной тревогой при помощи идеализации своего отца, то есть меня, ему нужна такая форма проекции, чтобы постоянно ощущать себя в отношениях с сильным и большим Другим, кто придет на помощь и решит те невзгоды, с которыми он сам не справится. Вырастая, многие люди продолжают использовать данный способ обращения с интенсивностью тревоги, достраивая этот образ большого Другого в свою жизнь при помощи религии и гражданского послушания. Сейчас мы наблюдаем массовую поломку такого способа, так как государство из объекта подобной защитной идеализации превратилось в силу, которая требует от своих граждан отказа от части свобод и реализации проекта личного счастья ради воплощения собственных целей, это то, что описывают как политическая травма. Гражданин оказывается в ситуации, когда его ужас и тревога, вызванные реальными сиренами и взрывами, наталкиваются на требование демонстрировать лояльность государственным выборам и приоритетам, понимать и принимать решения большого Другого, хотя ему самому в таком понимании отказано. Аффект, не находящий реляционного дома в публичном дискурсе, уходит в подполье психосоматики или в ярость, через канализацию аффекта на образ врага, которого нужно уничтожить максимально жестко и не считаясь с последствиями, полностью расчеловечивая целые нации и народы. Давайте для наглядности и демонстрации, о чем идет речь, когда мы говорим об «абсолютизмах повседневной жизни», приведем несколько примеров:
Социально-политическая травма — это такое событие, которое сокрушает подобные абсолютизмы, высвобождая из разрушенных макросоциальных контейнеров огромное количество неметаболизированной тревоги, которую мы ранее удерживали посредством идеализации, послушания и понимания, когда такие архаичные слои абсолютизмов напластовывались друг на друга в Personality, регулируя избыток Id. Внезапно и необратимо рушится нарративная иллюзия безопасности, предсказуемости и личной неуязвимости. Человек сталкивается с тем, что его мир, который он считал надежным, на самом деле хрупок и может быть разрушен в любой момент.
При социально-политической травме утрачивается не конкретный человек или собственный статус, а сам фон, на котором разворачивалась жизнь и который организовывал чувство непрерывной самотождественности. Подвергается разрушению именно привычный уклад, прежнее устроение жизни, горизонт возможностей, само течение времени, связывающее прошлое, настоящее и будущее как бы перестаёт быть невидимой опорой и обнаруживает себя через своё исчезновение. Возникает рекурсия к прошлому, такое навязчивое возвращение к тому, что было до разлома, при одновременном сокращении горизонта будущего. Опыт травмированности подразумевает, что человек переживает разрыв в непрерывности своей жизни, и теперь его примитивные защитные механизмы организуются для защиты от повторного вторжения в психический аппарат «немыслимой тревоги и страдания».
В привычном горе мы обычно можем назвать то, что прежде присутствовало в нашей жизни, а теперь стало необратимо недоступным. Но гораздо сложнее облечь в слова такой опыт утраты, когда мы лишились прежнего фона повседневности, в отличие от конкретного близкого человека, он редко осознаётся как отдельный объект, он был условием существования, как воздух. Его утрата может переживаться именно как удушье и пустота без ясного имени, как зоны безжизненности в психическом пространстве, поскольку потерянный фон никогда не был дан как «нечто», что можно было бы описать и оплакать. Горе способно делать отсутствующее парадоксально присутствующим. Переживание утраты очень интенционально, ведь мы продолжаем упрямо и верно хранить обращенность, продолжая оставлять место для того, что прежде его занимало. Мы замечаем отсутствие фона прежней жизни именно потому, что тело, привычки, социальные ритуалы и весь окружающий мир ещё продолжают ожидать его появления. Мы замечаем отсутствие прежнего именно потому, что наши планы, надежды и повседневные действия всё ещё выстроены так, будто это еще возможно. Человек знает, что прежний мир разрушен, что прежнее будущее невозможно, но сформировавшаяся за годы жизни система ожиданий всё ещё длится и предполагает, что этот мир существует где-то, что он в принципе доступен, что к нему можно вернуться, что его можно восстановить, дождаться и вновь встретить, он хранит в своей душе место для мира, которого больше нет, и это порождает ту особо неочевидную пустоту, которая сопровождает политическую травму.
Вместе с тем, травма не столько само по себе интенсивное переживание, вызванное одним или несколькими событиями/эпизодами, сколько межличностная катастрофа, когда наш аффект не находит себе «отношенческого» дома или эмоционального приюта, в котором он мог бы быть удержан и переработан. Это состояние, когда интенсивность чувства настолько велика, а способность как собственной психики, так и другого (или даже целой среды) быть рядом и разделить это чувство настолько мала, что аффект становится «непереносимым, хронически неинтегрируемым состоянием». Если травма — это такой непереносимый аффект без отношенческого дома, то исцеление заключается в создании этого дома заново, в пространстве «между», внутри отношений. Чтобы интенсивное переживание клиента нашло в работе с терапевтом «отношенческий дом», терапевт должен быть достаточно устойчивым, чтобы выдерживать контакт с этим аффектом, и достаточно открытым, чтобы по-настоящему впустить его. Не бросать клиента и не бросаться в поддержку или эвакуацию собственных непереносимых переживаний. Важно добавить, что наше существование внутри разделенной травматической реальности дает неожиданную основу для переживания глубокой взаимности и солидарности. Делая феномен жизнестойкости (или резильентности) уже не индивидуальным ресурсом терапевта, которым он делится, а скорее совместно производимым опытом внутри терапевтической диады.
Мы все живём одновременно в нескольких параллельных мирах, и именно эта двойственность понемногу может лишать сил и сводит с ума. В одном мире есть ночные налёты, вой сирен и взрывы, а утром приходят сводки о разрушениях и смертях, которые поступают к нам сразу с двух сторон, из государственных медиа с их отредактированным «новоязом» по типу вездесущих обломков, которые, падая, всё-таки умудряются наносить ущерб и из маленьких локальных чатов, где пишут о конкретных домах и знакомых. А в соседнем, будто наложенном на первый, мире есть кафе, полные людей, фитнес-клубы, где столько красивых и живых тел, и дети в торговых центрах, которым покупают новую одежду, ведь через пару недель уже в школу, еще одни летние каникулы на исходе, как будто за окном самый обычный август. Жуть и обыденность срослись, спаялись в единый сплав, прежде нам неизвестный, и мы уже не можем сказать, где кончается один мир и начинается другой, потому что оба они наша новая реальность.
Я всё чаще думаю, что в такие времена терапия становится местом, где мы оба, терапевт и клиент, пытаемся заново нащупать человеческую почву под ногами. Это не отменяет профессиональной асимметрии, не уничтожает границы, не превращает работу в дружбу или общую исповедь. И вместе с тем, терапевт больше не может быть фигурой вне исторического поля, как будто он пришёл в страдание клиента из безопасного мира и сейчас поможет дифференцировать чувства и структурировать смыслы проживаемого опыта. Его собственная жизнь тоже находится внутри повреждённой среды, а душа болит и мечется. В какой-то момент я не смог остановиться и начал размышлять, какой же становится тогда терапия, в первую очередь речь пойдет об индивидуальной терапии, и чем я могу быть полезен клиентам, на что продолжаю опираться в своем ежедневном труде. Вместе с тем, к вопросу осмысления психотерапии внутри длящегося травматического периода, как мне представляется, нельзя подойти в лоб, поэтому я начну несколько издалека.
В плане развития нашей способности обходиться и регулировать интенсивность эмоциональных переживаний, мы проходим долгий путь от диффузных телесных состояний до вербализованного чувственного опыта, центральную роль здесь играют две модели отношений с аффектом: утешение и понимание. Изначально все переживания мы перерабатывали вне тела, внутри ткани отношений, как правило, между матерью и ребенком, т. е. изначальный способ регуляции — межличностный. Именно созвучная откликаемость воспитателей способствует постепенной интеграции детских телесно-эмоциональных переживаний. Согласно Выготскому и современным исследованиям реляционного психоанализа (Стивен Мичелл, Даниэль Стерн и др.), психическое развивается снаружи внутрь, посредством интериоризации. При отсутствии устойчивого присутствия и сонастройки или при встрече с очевидно несозвучным откликом может произойти прерывание процесса развития, и эмоциональные переживания останутся в зачаточном, диффузном, преимущественно телесном состоянии, часто принимая форму соматических симптомов и ригидных поведенческих паттернов, способствующих эвакуации непереносимого аффекта посредством импульсов и действий (маниакальные защиты, ОКР).
Утешение — это первичная, наиболее архаичная форма откликаемости и сонастройки, реализуется на уровне до-символического, соматического аффекта, оперирует зрительным контактом, дыханием, ритмом, интонацией и прикосновением. Когда младенец плачет, переполненный тревогой и страхом, мать берёт его на руки, попадая в его ритм, поглаживая, и своим присутствием создаёт межличностное пространство, в котором возможно снижение аффекта. Можно привести и другой пример, когда ребенок бьёт игрушку по столу и испытывает удовольствие; мама, которая видит, что ребенок бьёт игрушкой по столу и испытывает удовольствие, может сказать ему: «Бум-бум», и это совпадает с тем моментом, когда игрушка касается стола. Ребёнок почувствовал, что мама правильно поняла его радость; мама и ребенок в этот момент переживают соразделение радости через точность совпадения мимики и ритмов, и тогда ребенок ощущает, что он может вместе с мамой проживать свои чувства и состояния. Если настройка существует и хорошо налажена, то у ребенка будет ощущение некой полноты этого мира. Это и есть утешение, понимаемое как создание эмоционального контейнера для переработки сильных чувств в пространстве «между» двумя психиками. Пока травматические состояния не находят «эмоционального приюта», то есть контекста человеческой отзывчивости, они продолжают носить по преимуществу телесный и поведенческий характер. Важно добавить, что утешение в нынешнее время не может включать в себя обещание безопасности, скорее оно обеспечивает со-присутствие в переживаниях длящейся опасности и хрупкости жизни, на пике своей интенсивности, вдруг, становясь нежностью и любованием.
Понимание — это следующая, более сложная форма откликаемости. Она становится возможной тогда, когда у ребёнка уже сформировалась способность к символическому мышлению, понимание является уже скорее вербальной артикуляцией аффекта, которая помогает ребёнку не просто «выдержать» чувство, но назвать его, вписать в контекст, придать ему смысл. Например, ситуация, когда мать оставляет ребёнка впервые в детском саду и говорит: «Мой маленький, не бойся, я тебя очень люблю, маме нужно пойти на работу, после обеда я тебя заберу и мы будем вместе играть». Ребёнок не может опереться на физическую связь с матерью, но он может опереться на слова, повторяя их про себя и тем самым снижая аффект, удерживая его под контролем, посредством заключения внутрь символической рамки. В процессе своего развития ребёнок учится говорить и использовать слова для описания своего опыта. Это одновременно дает возможность приобщения к большой культуре людей и создает опасность того, что некие уникальные элементы его опыта, которые не могут быть выражены словами, остаются неосознанными. В результате тот опыт, под который были найдены слова в питающих его психику отношениях, субъективно существует и может быть изменен и переработан, а тот, который не был «ословесен», субъективно отсутствует, т. е. не символизируется, но продолжает воздействовать и влиять. Произвольное внимание по Выготскому управляется при помощи внутренней речи, то есть там, где у нас есть слова, у нас и возникает возможность оставаться в устойчивом, доступном волевой регуляции контакте с психическими процессами и аспектами опыта. А самая такая возможность произвольного внимания, устойчивого контакта и позволяет нам метаболизировать репрезентированный словами опыт.
Утешение и понимание есть два полюса единой функции созвучной откликаемости, которые соответствуют разным этапам аффективного развития. Соответственно, данная оптика позволяет нам выделить две оси терапевтической работы: регуляцию интенсивности и символизацию интенциональности. Утешение работает на до-вербальном, соматическом уровне, создавая «эмоциональный приют» для сырого аффекта и эмоциональных состояний, еще не обретших вербальной или символической репрезентации. Понимание подключается на этапе символического мышления, помогая артикулировать, дифференцировать и интегрировать свои переживания в связные представления о себе на фоне окружающей действительности. Терапевт помогает клиенту найти его собственные, аутентичные слова для того, что тот переживает, даже если эти слова асоциальны для нынешнего времени. Например, терапевт может сказать: «Ты чувствуешь себя преданным той системой, которая обещала тебе защиту». Понимание работает как создание приватного языка для опыта травмы, который защищен от цензуры. При разрушении макросоциальных институтов доверия, таких как государства, армии, медиа, терапевтические отношения оказываются едва ли не единственным оставшимся каналом, через который клиент способен вообще воспринимать чьё-либо понимание о себе и происходящем вокруг как достоверное; это придаёт терапевтическому альянсу непропорционально высокую нагрузку, не характерную для мирного времени. Внутри травматического периода для меня становится все более отчетливо заметным, что, если утешение было пропущено, если аффект переработан в межличностном пространстве до приемлемого для клиента уровня (некого метаболического окна), то понимание становится пустым, дефлексивным, вращением слов внутри сессии.
В своей повседневной жизни мы все живем, опираясь на негласные, контейнирующие тревогу «абсолютизмы повседневной жизни», которые представляют собой базовые допущения, которые создают для нас переживание безопасности и предсказуемости окружающего мира. Когда сама макросреда, ранее выполнявшая функцию «контейнера», становится источником, производящим высокоинтенсивную тревогу, мы ощущаем двойной удар, т.к. вырывается ранее удерживаемая тревога из разрушенного контейнера и вдобавок еще порождается новая. Я наблюдаю, как мой четырехлетний сын обращается с собственной тревогой при помощи идеализации своего отца, то есть меня, ему нужна такая форма проекции, чтобы постоянно ощущать себя в отношениях с сильным и большим Другим, кто придет на помощь и решит те невзгоды, с которыми он сам не справится. Вырастая, многие люди продолжают использовать данный способ обращения с интенсивностью тревоги, достраивая этот образ большого Другого в свою жизнь при помощи религии и гражданского послушания. Сейчас мы наблюдаем массовую поломку такого способа, так как государство из объекта подобной защитной идеализации превратилось в силу, которая требует от своих граждан отказа от части свобод и реализации проекта личного счастья ради воплощения собственных целей, это то, что описывают как политическая травма. Гражданин оказывается в ситуации, когда его ужас и тревога, вызванные реальными сиренами и взрывами, наталкиваются на требование демонстрировать лояльность государственным выборам и приоритетам, понимать и принимать решения большого Другого, хотя ему самому в таком понимании отказано. Аффект, не находящий реляционного дома в публичном дискурсе, уходит в подполье психосоматики или в ярость, через канализацию аффекта на образ врага, которого нужно уничтожить максимально жестко и не считаясь с последствиями, полностью расчеловечивая целые нации и народы. Давайте для наглядности и демонстрации, о чем идет речь, когда мы говорим об «абсолютизмах повседневной жизни», приведем несколько примеров:
- Окружающий мир достаточно доброжелателен и безопасен
- Ночь — время для расслабления и отдыха
- Профессиональные навыки гарантируют доход
- Во многом я могу контролировать свою жизнь
- Дружба вне политики
- Дети растут в более безопасном мире, чем мы
- «Завтра» является пространством больших возможностей, нежели «вчера»
- Армия — надежный защитник народа
- Смысл жизни состоит в раскрытии наиболее полным образом своих талантов и дарований
Социально-политическая травма — это такое событие, которое сокрушает подобные абсолютизмы, высвобождая из разрушенных макросоциальных контейнеров огромное количество неметаболизированной тревоги, которую мы ранее удерживали посредством идеализации, послушания и понимания, когда такие архаичные слои абсолютизмов напластовывались друг на друга в Personality, регулируя избыток Id. Внезапно и необратимо рушится нарративная иллюзия безопасности, предсказуемости и личной неуязвимости. Человек сталкивается с тем, что его мир, который он считал надежным, на самом деле хрупок и может быть разрушен в любой момент.
При социально-политической травме утрачивается не конкретный человек или собственный статус, а сам фон, на котором разворачивалась жизнь и который организовывал чувство непрерывной самотождественности. Подвергается разрушению именно привычный уклад, прежнее устроение жизни, горизонт возможностей, само течение времени, связывающее прошлое, настоящее и будущее как бы перестаёт быть невидимой опорой и обнаруживает себя через своё исчезновение. Возникает рекурсия к прошлому, такое навязчивое возвращение к тому, что было до разлома, при одновременном сокращении горизонта будущего. Опыт травмированности подразумевает, что человек переживает разрыв в непрерывности своей жизни, и теперь его примитивные защитные механизмы организуются для защиты от повторного вторжения в психический аппарат «немыслимой тревоги и страдания».
В привычном горе мы обычно можем назвать то, что прежде присутствовало в нашей жизни, а теперь стало необратимо недоступным. Но гораздо сложнее облечь в слова такой опыт утраты, когда мы лишились прежнего фона повседневности, в отличие от конкретного близкого человека, он редко осознаётся как отдельный объект, он был условием существования, как воздух. Его утрата может переживаться именно как удушье и пустота без ясного имени, как зоны безжизненности в психическом пространстве, поскольку потерянный фон никогда не был дан как «нечто», что можно было бы описать и оплакать. Горе способно делать отсутствующее парадоксально присутствующим. Переживание утраты очень интенционально, ведь мы продолжаем упрямо и верно хранить обращенность, продолжая оставлять место для того, что прежде его занимало. Мы замечаем отсутствие фона прежней жизни именно потому, что тело, привычки, социальные ритуалы и весь окружающий мир ещё продолжают ожидать его появления. Мы замечаем отсутствие прежнего именно потому, что наши планы, надежды и повседневные действия всё ещё выстроены так, будто это еще возможно. Человек знает, что прежний мир разрушен, что прежнее будущее невозможно, но сформировавшаяся за годы жизни система ожиданий всё ещё длится и предполагает, что этот мир существует где-то, что он в принципе доступен, что к нему можно вернуться, что его можно восстановить, дождаться и вновь встретить, он хранит в своей душе место для мира, которого больше нет, и это порождает ту особо неочевидную пустоту, которая сопровождает политическую травму.
Вместе с тем, травма не столько само по себе интенсивное переживание, вызванное одним или несколькими событиями/эпизодами, сколько межличностная катастрофа, когда наш аффект не находит себе «отношенческого» дома или эмоционального приюта, в котором он мог бы быть удержан и переработан. Это состояние, когда интенсивность чувства настолько велика, а способность как собственной психики, так и другого (или даже целой среды) быть рядом и разделить это чувство настолько мала, что аффект становится «непереносимым, хронически неинтегрируемым состоянием». Если травма — это такой непереносимый аффект без отношенческого дома, то исцеление заключается в создании этого дома заново, в пространстве «между», внутри отношений. Чтобы интенсивное переживание клиента нашло в работе с терапевтом «отношенческий дом», терапевт должен быть достаточно устойчивым, чтобы выдерживать контакт с этим аффектом, и достаточно открытым, чтобы по-настоящему впустить его. Не бросать клиента и не бросаться в поддержку или эвакуацию собственных непереносимых переживаний. Важно добавить, что наше существование внутри разделенной травматической реальности дает неожиданную основу для переживания глубокой взаимности и солидарности. Делая феномен жизнестойкости (или резильентности) уже не индивидуальным ресурсом терапевта, которым он делится, а скорее совместно производимым опытом внутри терапевтической диады.
Здесь для понимания дальнейшего изложения мы должны провести еще одно уточнение на уровне употребляемых слов, а точнее разграничить термины «рост» и «развитие», понятия, которые в обыденном дискурсе зачастую тождественны и используются в качестве синонимов. И для этого я обращусь к другому психологу, знакомому всем по курсам общей психологии и психологии развития Жану Пиаже, который, описывая когнитивное развитие ребенка, дал нам ключ к различению роста и развития через диалектическую пару «ассимиляция/аккомодация».
· Ассимиляция — это процесс, при котором новый опыт вписывается в уже существующие ментальные схемы, т. е. количественное накопление, расширение без изменения структуры. Ребенок, научившийся хватать погремушку, ассимилирует в эту схему все, что попадает в руку: мамину прядь волос, ручку двери, ложку. Схема «хватания» не меняется, меняется лишь количество и разнообразие объектов, к которым она применяется.
· Аккомодация — это трансформация старой схемы под давлением опыта, который в нее не помещается. Это всегда кризис, деконструкция, преобразование и трансценденция. Когда ребенок впервые пытается схватить воду, и та утекает сквозь пальцы, схема «хватания» терпит крах, т.к. она не работает, вода не есть твердый объект. Ребенок дезинтегрирован этим опытом на какое-то мгновение, а затем вынужден перестроить схему, создав новую категорию «жидкое» и новый способ взаимодействия с ней, «зачерпывание» или «хлопанием по поверхности». Таким образом, ему пришлось изобрести и новое описание мира, более дифференцированное и усложненное, и новый способ обращения с ним. Это и есть развитие: когнитивная структура становится сложнее, она теперь может вместить и твердое, и жидкое, различая их.
Драма человеческого существования в том, что мы хронически склонны выбирать рост (количественное расширение знакомого) вместо развития (качественного усложнения), потому что аккомодация требует пережить пугающий опыт, разрушающий наше прежнее «Я». Ассимиляция комфортна, она дает иллюзию контроля и линейной непрерывности. Мир остается предсказуемым, даже если он плох, потому что он укладывается в уже известные объяснительные схемы и способы действия в нем. Аккомодация же — это всегда «маленькая смерть», дискретность и распад прежней целостности, за которым последует (но посредством прохождения через тревогу и хаос дезинтеграции) возникновение новой, более сложной конфигурации. Мы в нынешних реалиях, совершенно непривычным образом, оказались перед выбором идти путем усложнения схем обработки опыта, или же, наоборот, идти путем диссоциации и их предельного упрощения. Как оказалось, это не только наш с вами выбор, происходящий внутри травматического периода, но такой выбор уже осуществляют сотни тысяч лет все живые организмы. В этом, по крайней мере для меня, есть что-то успокаивающее.
Чтобы двинуться дальше, нам потребуется совершить шаг в сторону, чтобы обратиться к эволюционной биологии, а именно к фигуре академика Алексея Николаевича Северцева и его учению о модусах эволюции. Алексей Николаевич Северцев (1866−1936) был зоологом, эмбриологом, морфологом, который имел широкий горизонт воззрений. Для меня его работы стали известны благодаря ссылкам на них нашего современника, заметного антрополога и психолога, доктора психологических наук и профессора МГУ А. Г. Асмолова. Он указывал, что системы меньшего порядка воспроизводят паттерны систем большего порядка, и тогда нам чтобы лучше понять логику приспособления на уровне индивида, важно обратить внимание на те практики, которые уже наработаны на популяционном уровне. А. Н. Северцев описал три качественно разных способа, которыми живая система отвечает на вызовы и давление среды, выделив ароморфоз, идиоадаптацию и дегенерацию.
· Ароморфоз (инновация) — это подъем на новую ступень организации, качественный скачок, открывающий непредвиденные ранее горизонты (переход от дыхания поверхностью кожей к формированию легких, теплокровие, четырехкамерное сердце, неокортекс). Ароморфоз не адаптирует под конкретную нишу, он создает новообразование, усложняя прежний способ организации, тем самым создавая новые возможности и преобразуя жизненное пространство. Суть ароморфоза состоит в качественном расширении спектра того, что вообще возможно. В психологическом измерении ароморфоз представляет собой переструктурирование самого способа контакта с реальностью, когда прежние формы организации опыта не просто дополняются, а сменяются на принципиально иные. Это момент, когда человек, прошедший через опыт, который не может быть переварен старой структурой self, внезапно обретает способность мыслить и чувствовать иначе, видеть связи там, где раньше была слепая зона, вмещать парадокс, не расщепляясь. Это путь трансценденций self.
· Идиоадаптация (специализация) — это приспособление к конкретным условиям без повышения общего уровня организации. Это бесконечное разнообразие клювов у птиц под их тип питания, маскировочные окрасы под сезоны и особенности местности. Здесь энергия направлена не вверх, к новому уровню сложности организации, а вширь, на максимально плотное освоение уже существующей среды и способов с ней обращения. В рамках данной стратегии происходит бесконечное «нишевание», шлифовка инструментов для решения конкретных задач в конкретных условиях. Психическим аналогом идиоадаптации является развитие навыков, профессиональных компетенций, расширение поведенческого репертуара в рамках уже существующей идентичности и картины мира. Человек становится «мастером адаптации» в своей нише, не меняя фундаментальных допущений о себе и мире. Он не становится сложнее структурно, но становится эффективен в том, что делает, при условии сохранения базового уровня стабильности и предсказуемости его среды.
· Дегенерация (упрощение), в понимании Северцева, представляет собой стратегический отказ от избыточных систем ради выживания в специфической среде. Например, ветвь эволюции паразитов, которые утратили сложность пищеварительной и нервной системы ради гипертрофированной функции размножения. Это не сделало их хуже и не привело к сокращению популяции или ареала обитания, наоборот они морфологически упростились ради максимальной эффективности. Это кажется контринтуитивным, ведь мы привыкли мыслить эволюцию как движение от простого к сложному, но Северцев настаивает, что дегенерация есть полноценный модус эволюции. Когда ресурсов критически мало, психика жертвует сложностью ради сохранения ядра. Она может отказаться от рефлексивного мышления ради автоматического реагирования, от нюансированного эмоционального спектра ради аффективной уплощенности, от способности к долгосрочному планированию ради тактического выживания здесь-и-сейчас. Этот локальный выбор не говорит нам о расстройстве или поломке, скорее наоборот, это выбор есть форма адаптации к среде, продиктованная экономической логикой сохранения энергии. Это путь дегенерации, понимаемой как негативная адаптация к каким-то видам стимулов и переживаний. В физиологии различают позитивную адаптацию (повышение чувствительности, например расширение зрачка в темноте) и негативную (понижение чувствительности, когда происходит сужение зрачка при ярком свете). Когда вы стоите у горной реки, пытаясь расслышать слова партнёра, ваша нервная система производит негативную адаптацию к шуму воды, она повышает порог, отсекая рев потока как нерелевантный фон, позволяя вам выделить сигнал речи партнера из шума воды. Точно так же диссоциация в травматический период повышает порог чувствительности к стимулам, переживание которых угрожает целостности и истощает энергию. Вой сирен, смс-сообщения о воздушной тревоге — эти стимулы, первоначально вызывавшие острый страх, постепенно смещаются за порог сенсорного различения. Человек перестаёт их «слышать» в феноменологическом смысле. Он не отрицает их существования, более точным будет сказать, что его психика производит тонкую подстройку, снижая чувствительность к тому, что стало хроническим, неустранимым фоном угрозы. Одновременно с этим возрастает позитивная адаптация к стимулам, критичным для выживания. Тот же человек, переставший замечать сирену, с поразительной точностью различает звук двигателя приближающегося беспилотника, изменение тональности гула. Энергия, ранее тратившаяся на реагирование на общий фон угрозы, теперь сфокусирована на специфических сигналах, требующих немедленного действия.
Рост слишком долго подменял собой развитие, в этом как раз сама суть идеологии капиталистического общества, верить, что исчислимое важнее того, что не имеет количественного выражения. Что новый айфон и должность, новая грудь или новый партнер, станут ответом на кризис личностного устройства. Культура роста представляет собой форму бегства от сложности путем воспроизведения прежнего порядка, но иным числом, иной интенсивностью дофаминового стимулирования. И тогда нам важно задаться вопросом: не начинается ли качественное развитие лишь тогда, когда количественный рост прекращает быть возможным, не формирует ли ситуация коллективной беды, в которой среда утратила возможность поддерживать стратегию роста, точку входа в коллективное же развитие? Наша психика в травматический период вынуждена самоорганизовываться ради эффективного рассеивания избытков энергии, структурирования нового уровня информационного хаоса и сохранения жизнеспособного ядра. Когда Северцев описывал дегенерацию как полноценный модус эволюции, он, сам того не подозревая, дал нам ключ к пониманию сущности и пользы психотерапии для общества и отдельного человека. Дегенерация и ароморфоз располагаются на удивительно близких ветвях эволюционного древа. И то и другое требует прохождения через точку, где старая структура перестаёт быть жизнеспособной, это их принципиально отличает от идиоадаптации. И то и другое начинается с распада, с потери, с вынужденного отпускания того, что прежде казалось неотъемлемой частью себя. Паразитический червь, утративший нервную систему, и млекопитающее, обретшее неокортекс, прошли через одну и ту же арку: прежняя форма себя исчерпала. Дальше дорога раздваивается. Один путь ведёт к уплощению переживаний и упрощению когнитивных схем ради эффективного выживания в узкой нише. Другой к усложнению, открывающему новые горизонты. Но в точке бифуркации они почти неразличимы. И каждый человек, каждая психика, проходящая через травматический период, в какой-то момент оказывается в этой точке, где она равно близка и к дегенерации, и к развитию.
Фриц Перлз, основатель гештальт-терапии, никогда прямо не ссылался на Пиаже, хотя они были почти ровесниками, однако в его знаменитой модели «пяти уровней невроза», еще называемой «луковицей невроза», как раз и описывается движение к преображению развития, тем самым предоставляя нам феноменологическую карту того, как человек переживает аккомодацию, как мучительный, пугающий и в конечном счёте освобождающий путь к подлинности. Давайте пройдём по этим пяти уровням.
· Уровень 1. Имитация, клише и социальное программирование. Этот уровень характеризуется автоматизмом, не требует творческого ответа и осознания. Уровень сна самости внутри миражей социальных игр и ролей. На этом уровне вопрос «как дела?» предполагает ответ: «все в порядке». Нормы и ритуалы: улыбаться при встрече, здороваться, передавать привет. На этом уровне все поступающие впечатления: социальные ожидания, чужие реакции, даже собственные эмоции лишь вписываются в уже готовые, заученные схемы. Человек не встречается с новым опытом, потому что всё новое мгновенно редуцируется до старого, знакомого, безопасного. Здесь нет места аккомодации, потому что нет вызова схемам. Мир предсказуем, даже если он плох, он все равно укладывается в известные объяснительные модели и рамки. Перлз называет это «враньём» в экзистенциальном смысле, т.к. человек врёт самому себе о своём подлинном устройстве. С точки зрения Пиаже, это период когнитивного равновесия, но равновесия хрупкого и иллюзорного, потому что оно держится на отрицании всего, что могло бы нарушить накатанную колею жизни и старые схемы.
· Уровень 2. Уровень фобий, интенсивных аффектов на пороге движения к индивидуации. Человек сталкивается с необходимостью новой реакции, т.к. прежний способ действовать уже не приводит к удовлетворению и самовыражению, и вместе с тем, рекурсивно пытается осуществить привычное. Со временем приходит понимание, какие последствия могут быть, если он начнет вести себя искренне, индивида охватывает страх или другой интенсивный аффект (злость, вина, стыд). Человек чувствует, что привычные ответы не работают, но ещё не знает, что может быть иначе. Он пытается ассимилировать новый опыт обратно в старую схему, но возникает диссонанс, который Пиаже описал как двигатель развития. Однако вместо того, чтобы позволить схеме сломаться, человек переполнен интенсивными переживаниями. Его внимание работает как прожектор, ярко освещая эмоции, оставляя в темноте зарождающееся новое.
· Уровень 3. Уровень опустошённости и бессмысленности на пороге депрессивного опыта. Нарастает чувство потерянности и поплывших опор. Индивид переживает утрату поддержки извне, но ещё не готов или не хочет использовать собственные ресурсы. Это эпицентр аккомодационного кризиса. Старые схемы больше не работают, внешняя поддержка (одобрение, признание, привычные ритуалы) исчезает или оказывается под угрозой, а порой и вовсе бесполезной. Пиаже писал, что аккомодация наступает, когда схема «терпит крах», как ребёнок, пытающийся схватить воду как погремушку, сталкивается с тем, что вода утекает. Человек, не выдерживая тихих чувств, поскольку под них не развит еще перцептивный аппарат, переживает это как пустоту и безжизненность, пытается вернуть внешнюю поддержку посредством манипуляций. Перлз формулирует это следующим образом: «Мы испорчены и не хотим проходить через адские врата страданий. Мы остаемся незрелыми, продолжаем манипулировать миром, не согласные пройти через страдание ради нашего развития». Без этого кризиса нет качественного усложнения личности.
· Уровень 4. Имплозия, вхождение в депрессивный слой или тёмную ночь души. Избегая небытия и опустошенности, мы, как правило, прекращаем свое преображение и возвращаемся к слою имитации и экзистенциального вранья. Если, однако, мы способны сохранить самосознание в этой пустоте (часто не без помощи наставников или терапевта), то достигаем слоя смерти изведанного или имплозии. Ф. Перлз считал, что необходимо пройти через этот имплозивный уровень, чтобы обрести собственное Я. На этом уровне мы встречаемся и входим в соприкосновения с зоной трудных переживаний, ранее малодоступным слоем эмоционального опыта: со стыдом, горем, отчаянием, отвращением к себе. Это период не действий, а активного присутствия в зоне болезненного эмоционального опыта, который мы ранее вытесняли имитацией или до которого не доходили из-за замещающих интенсивных, но более привычных переживаний. На уровне личности это переживается как смерть прежнего «Я». Перлз называет взрывом вовнутрь, когда все силы, затрачиваемые на поддержание старых защит, обрушиваются на человека. Он чувствует ужас от распада личности, боится сумасшествия, актуализируется интенсивный экзистенциальный страх смерти. Данный слой имплозии (четвёртый уровень) в условиях продолжающейся, а не единовременной травмы может растягиваться на месяцы и годы, не переходя в эксплозию, то есть психика может находиться в состоянии «тёмной ночи души» неопределённо долго не потому, что процесс патологически застыл, а потому, что среда не предоставляет достаточных ресурсов и контейнера для завершения перехода к пятому уровню
· Уровень 5. Эксплозия или глубинное преображение. Достижение этого уровня означает достижение более высокой целостности и аутентичности, понимаемых как высокая степень интеграции различных интенций и качеств личности. Личность интегрирует прежде заблокированные/отвергнутые собственные части, начинает ощущать энергию собственных желаний и потребностей. Старая схема полностью трансформировалась, и на её месте возникла новая, более сложная, более дифференцированная структура, более толерантная к амбивалентности и парадоксальности существования. На уровне личности это означает, что человек теперь способен вмещать в себя и спонтанность, и планирование; и глубину, и масштаб; и собственные желания, и требования других, не в ущерб себе, а в интеграции. Перлз называет это взрывом наружу, человек обретает подлинность, которая, по сути, является новой, более сложной схемой самоорганизации. Он больше не нуждается в имитации, потому что его внутренний мир стал достаточно богатым, чтобы спонтанно и творчески отвечать на любые вызовы среды. Это состояние, которое Пиаже называл «равновесием более высокого порядка».
Главный для меня вывод заключается в том, что внутри длящейся катастрофы терапевтическая задача может состоять не в форсировании перехода к эксплозии, а в присутствующей поддержке клиента внутри переносимой версии имплозивного слоя. И в этом смысле травма, как ни страшно это звучит, обладает странной философской честностью: она отнимает у нас декоративные конструкции и оставляет то, что действительно выдерживает. Не всё, конечно. Часто почти ничего… Но иногда именно это «почти ничего» и становится точкой нового начала.
· Аккомодация — это трансформация старой схемы под давлением опыта, который в нее не помещается. Это всегда кризис, деконструкция, преобразование и трансценденция. Когда ребенок впервые пытается схватить воду, и та утекает сквозь пальцы, схема «хватания» терпит крах, т.к. она не работает, вода не есть твердый объект. Ребенок дезинтегрирован этим опытом на какое-то мгновение, а затем вынужден перестроить схему, создав новую категорию «жидкое» и новый способ взаимодействия с ней, «зачерпывание» или «хлопанием по поверхности». Таким образом, ему пришлось изобрести и новое описание мира, более дифференцированное и усложненное, и новый способ обращения с ним. Это и есть развитие: когнитивная структура становится сложнее, она теперь может вместить и твердое, и жидкое, различая их.
Драма человеческого существования в том, что мы хронически склонны выбирать рост (количественное расширение знакомого) вместо развития (качественного усложнения), потому что аккомодация требует пережить пугающий опыт, разрушающий наше прежнее «Я». Ассимиляция комфортна, она дает иллюзию контроля и линейной непрерывности. Мир остается предсказуемым, даже если он плох, потому что он укладывается в уже известные объяснительные схемы и способы действия в нем. Аккомодация же — это всегда «маленькая смерть», дискретность и распад прежней целостности, за которым последует (но посредством прохождения через тревогу и хаос дезинтеграции) возникновение новой, более сложной конфигурации. Мы в нынешних реалиях, совершенно непривычным образом, оказались перед выбором идти путем усложнения схем обработки опыта, или же, наоборот, идти путем диссоциации и их предельного упрощения. Как оказалось, это не только наш с вами выбор, происходящий внутри травматического периода, но такой выбор уже осуществляют сотни тысяч лет все живые организмы. В этом, по крайней мере для меня, есть что-то успокаивающее.
Чтобы двинуться дальше, нам потребуется совершить шаг в сторону, чтобы обратиться к эволюционной биологии, а именно к фигуре академика Алексея Николаевича Северцева и его учению о модусах эволюции. Алексей Николаевич Северцев (1866−1936) был зоологом, эмбриологом, морфологом, который имел широкий горизонт воззрений. Для меня его работы стали известны благодаря ссылкам на них нашего современника, заметного антрополога и психолога, доктора психологических наук и профессора МГУ А. Г. Асмолова. Он указывал, что системы меньшего порядка воспроизводят паттерны систем большего порядка, и тогда нам чтобы лучше понять логику приспособления на уровне индивида, важно обратить внимание на те практики, которые уже наработаны на популяционном уровне. А. Н. Северцев описал три качественно разных способа, которыми живая система отвечает на вызовы и давление среды, выделив ароморфоз, идиоадаптацию и дегенерацию.
· Ароморфоз (инновация) — это подъем на новую ступень организации, качественный скачок, открывающий непредвиденные ранее горизонты (переход от дыхания поверхностью кожей к формированию легких, теплокровие, четырехкамерное сердце, неокортекс). Ароморфоз не адаптирует под конкретную нишу, он создает новообразование, усложняя прежний способ организации, тем самым создавая новые возможности и преобразуя жизненное пространство. Суть ароморфоза состоит в качественном расширении спектра того, что вообще возможно. В психологическом измерении ароморфоз представляет собой переструктурирование самого способа контакта с реальностью, когда прежние формы организации опыта не просто дополняются, а сменяются на принципиально иные. Это момент, когда человек, прошедший через опыт, который не может быть переварен старой структурой self, внезапно обретает способность мыслить и чувствовать иначе, видеть связи там, где раньше была слепая зона, вмещать парадокс, не расщепляясь. Это путь трансценденций self.
· Идиоадаптация (специализация) — это приспособление к конкретным условиям без повышения общего уровня организации. Это бесконечное разнообразие клювов у птиц под их тип питания, маскировочные окрасы под сезоны и особенности местности. Здесь энергия направлена не вверх, к новому уровню сложности организации, а вширь, на максимально плотное освоение уже существующей среды и способов с ней обращения. В рамках данной стратегии происходит бесконечное «нишевание», шлифовка инструментов для решения конкретных задач в конкретных условиях. Психическим аналогом идиоадаптации является развитие навыков, профессиональных компетенций, расширение поведенческого репертуара в рамках уже существующей идентичности и картины мира. Человек становится «мастером адаптации» в своей нише, не меняя фундаментальных допущений о себе и мире. Он не становится сложнее структурно, но становится эффективен в том, что делает, при условии сохранения базового уровня стабильности и предсказуемости его среды.
· Дегенерация (упрощение), в понимании Северцева, представляет собой стратегический отказ от избыточных систем ради выживания в специфической среде. Например, ветвь эволюции паразитов, которые утратили сложность пищеварительной и нервной системы ради гипертрофированной функции размножения. Это не сделало их хуже и не привело к сокращению популяции или ареала обитания, наоборот они морфологически упростились ради максимальной эффективности. Это кажется контринтуитивным, ведь мы привыкли мыслить эволюцию как движение от простого к сложному, но Северцев настаивает, что дегенерация есть полноценный модус эволюции. Когда ресурсов критически мало, психика жертвует сложностью ради сохранения ядра. Она может отказаться от рефлексивного мышления ради автоматического реагирования, от нюансированного эмоционального спектра ради аффективной уплощенности, от способности к долгосрочному планированию ради тактического выживания здесь-и-сейчас. Этот локальный выбор не говорит нам о расстройстве или поломке, скорее наоборот, это выбор есть форма адаптации к среде, продиктованная экономической логикой сохранения энергии. Это путь дегенерации, понимаемой как негативная адаптация к каким-то видам стимулов и переживаний. В физиологии различают позитивную адаптацию (повышение чувствительности, например расширение зрачка в темноте) и негативную (понижение чувствительности, когда происходит сужение зрачка при ярком свете). Когда вы стоите у горной реки, пытаясь расслышать слова партнёра, ваша нервная система производит негативную адаптацию к шуму воды, она повышает порог, отсекая рев потока как нерелевантный фон, позволяя вам выделить сигнал речи партнера из шума воды. Точно так же диссоциация в травматический период повышает порог чувствительности к стимулам, переживание которых угрожает целостности и истощает энергию. Вой сирен, смс-сообщения о воздушной тревоге — эти стимулы, первоначально вызывавшие острый страх, постепенно смещаются за порог сенсорного различения. Человек перестаёт их «слышать» в феноменологическом смысле. Он не отрицает их существования, более точным будет сказать, что его психика производит тонкую подстройку, снижая чувствительность к тому, что стало хроническим, неустранимым фоном угрозы. Одновременно с этим возрастает позитивная адаптация к стимулам, критичным для выживания. Тот же человек, переставший замечать сирену, с поразительной точностью различает звук двигателя приближающегося беспилотника, изменение тональности гула. Энергия, ранее тратившаяся на реагирование на общий фон угрозы, теперь сфокусирована на специфических сигналах, требующих немедленного действия.
Рост слишком долго подменял собой развитие, в этом как раз сама суть идеологии капиталистического общества, верить, что исчислимое важнее того, что не имеет количественного выражения. Что новый айфон и должность, новая грудь или новый партнер, станут ответом на кризис личностного устройства. Культура роста представляет собой форму бегства от сложности путем воспроизведения прежнего порядка, но иным числом, иной интенсивностью дофаминового стимулирования. И тогда нам важно задаться вопросом: не начинается ли качественное развитие лишь тогда, когда количественный рост прекращает быть возможным, не формирует ли ситуация коллективной беды, в которой среда утратила возможность поддерживать стратегию роста, точку входа в коллективное же развитие? Наша психика в травматический период вынуждена самоорганизовываться ради эффективного рассеивания избытков энергии, структурирования нового уровня информационного хаоса и сохранения жизнеспособного ядра. Когда Северцев описывал дегенерацию как полноценный модус эволюции, он, сам того не подозревая, дал нам ключ к пониманию сущности и пользы психотерапии для общества и отдельного человека. Дегенерация и ароморфоз располагаются на удивительно близких ветвях эволюционного древа. И то и другое требует прохождения через точку, где старая структура перестаёт быть жизнеспособной, это их принципиально отличает от идиоадаптации. И то и другое начинается с распада, с потери, с вынужденного отпускания того, что прежде казалось неотъемлемой частью себя. Паразитический червь, утративший нервную систему, и млекопитающее, обретшее неокортекс, прошли через одну и ту же арку: прежняя форма себя исчерпала. Дальше дорога раздваивается. Один путь ведёт к уплощению переживаний и упрощению когнитивных схем ради эффективного выживания в узкой нише. Другой к усложнению, открывающему новые горизонты. Но в точке бифуркации они почти неразличимы. И каждый человек, каждая психика, проходящая через травматический период, в какой-то момент оказывается в этой точке, где она равно близка и к дегенерации, и к развитию.
Фриц Перлз, основатель гештальт-терапии, никогда прямо не ссылался на Пиаже, хотя они были почти ровесниками, однако в его знаменитой модели «пяти уровней невроза», еще называемой «луковицей невроза», как раз и описывается движение к преображению развития, тем самым предоставляя нам феноменологическую карту того, как человек переживает аккомодацию, как мучительный, пугающий и в конечном счёте освобождающий путь к подлинности. Давайте пройдём по этим пяти уровням.
· Уровень 1. Имитация, клише и социальное программирование. Этот уровень характеризуется автоматизмом, не требует творческого ответа и осознания. Уровень сна самости внутри миражей социальных игр и ролей. На этом уровне вопрос «как дела?» предполагает ответ: «все в порядке». Нормы и ритуалы: улыбаться при встрече, здороваться, передавать привет. На этом уровне все поступающие впечатления: социальные ожидания, чужие реакции, даже собственные эмоции лишь вписываются в уже готовые, заученные схемы. Человек не встречается с новым опытом, потому что всё новое мгновенно редуцируется до старого, знакомого, безопасного. Здесь нет места аккомодации, потому что нет вызова схемам. Мир предсказуем, даже если он плох, он все равно укладывается в известные объяснительные модели и рамки. Перлз называет это «враньём» в экзистенциальном смысле, т.к. человек врёт самому себе о своём подлинном устройстве. С точки зрения Пиаже, это период когнитивного равновесия, но равновесия хрупкого и иллюзорного, потому что оно держится на отрицании всего, что могло бы нарушить накатанную колею жизни и старые схемы.
· Уровень 2. Уровень фобий, интенсивных аффектов на пороге движения к индивидуации. Человек сталкивается с необходимостью новой реакции, т.к. прежний способ действовать уже не приводит к удовлетворению и самовыражению, и вместе с тем, рекурсивно пытается осуществить привычное. Со временем приходит понимание, какие последствия могут быть, если он начнет вести себя искренне, индивида охватывает страх или другой интенсивный аффект (злость, вина, стыд). Человек чувствует, что привычные ответы не работают, но ещё не знает, что может быть иначе. Он пытается ассимилировать новый опыт обратно в старую схему, но возникает диссонанс, который Пиаже описал как двигатель развития. Однако вместо того, чтобы позволить схеме сломаться, человек переполнен интенсивными переживаниями. Его внимание работает как прожектор, ярко освещая эмоции, оставляя в темноте зарождающееся новое.
· Уровень 3. Уровень опустошённости и бессмысленности на пороге депрессивного опыта. Нарастает чувство потерянности и поплывших опор. Индивид переживает утрату поддержки извне, но ещё не готов или не хочет использовать собственные ресурсы. Это эпицентр аккомодационного кризиса. Старые схемы больше не работают, внешняя поддержка (одобрение, признание, привычные ритуалы) исчезает или оказывается под угрозой, а порой и вовсе бесполезной. Пиаже писал, что аккомодация наступает, когда схема «терпит крах», как ребёнок, пытающийся схватить воду как погремушку, сталкивается с тем, что вода утекает. Человек, не выдерживая тихих чувств, поскольку под них не развит еще перцептивный аппарат, переживает это как пустоту и безжизненность, пытается вернуть внешнюю поддержку посредством манипуляций. Перлз формулирует это следующим образом: «Мы испорчены и не хотим проходить через адские врата страданий. Мы остаемся незрелыми, продолжаем манипулировать миром, не согласные пройти через страдание ради нашего развития». Без этого кризиса нет качественного усложнения личности.
· Уровень 4. Имплозия, вхождение в депрессивный слой или тёмную ночь души. Избегая небытия и опустошенности, мы, как правило, прекращаем свое преображение и возвращаемся к слою имитации и экзистенциального вранья. Если, однако, мы способны сохранить самосознание в этой пустоте (часто не без помощи наставников или терапевта), то достигаем слоя смерти изведанного или имплозии. Ф. Перлз считал, что необходимо пройти через этот имплозивный уровень, чтобы обрести собственное Я. На этом уровне мы встречаемся и входим в соприкосновения с зоной трудных переживаний, ранее малодоступным слоем эмоционального опыта: со стыдом, горем, отчаянием, отвращением к себе. Это период не действий, а активного присутствия в зоне болезненного эмоционального опыта, который мы ранее вытесняли имитацией или до которого не доходили из-за замещающих интенсивных, но более привычных переживаний. На уровне личности это переживается как смерть прежнего «Я». Перлз называет взрывом вовнутрь, когда все силы, затрачиваемые на поддержание старых защит, обрушиваются на человека. Он чувствует ужас от распада личности, боится сумасшествия, актуализируется интенсивный экзистенциальный страх смерти. Данный слой имплозии (четвёртый уровень) в условиях продолжающейся, а не единовременной травмы может растягиваться на месяцы и годы, не переходя в эксплозию, то есть психика может находиться в состоянии «тёмной ночи души» неопределённо долго не потому, что процесс патологически застыл, а потому, что среда не предоставляет достаточных ресурсов и контейнера для завершения перехода к пятому уровню
· Уровень 5. Эксплозия или глубинное преображение. Достижение этого уровня означает достижение более высокой целостности и аутентичности, понимаемых как высокая степень интеграции различных интенций и качеств личности. Личность интегрирует прежде заблокированные/отвергнутые собственные части, начинает ощущать энергию собственных желаний и потребностей. Старая схема полностью трансформировалась, и на её месте возникла новая, более сложная, более дифференцированная структура, более толерантная к амбивалентности и парадоксальности существования. На уровне личности это означает, что человек теперь способен вмещать в себя и спонтанность, и планирование; и глубину, и масштаб; и собственные желания, и требования других, не в ущерб себе, а в интеграции. Перлз называет это взрывом наружу, человек обретает подлинность, которая, по сути, является новой, более сложной схемой самоорганизации. Он больше не нуждается в имитации, потому что его внутренний мир стал достаточно богатым, чтобы спонтанно и творчески отвечать на любые вызовы среды. Это состояние, которое Пиаже называл «равновесием более высокого порядка».
Главный для меня вывод заключается в том, что внутри длящейся катастрофы терапевтическая задача может состоять не в форсировании перехода к эксплозии, а в присутствующей поддержке клиента внутри переносимой версии имплозивного слоя. И в этом смысле травма, как ни страшно это звучит, обладает странной философской честностью: она отнимает у нас декоративные конструкции и оставляет то, что действительно выдерживает. Не всё, конечно. Часто почти ничего… Но иногда именно это «почти ничего» и становится точкой нового начала.
В завершении мне хочется выделить несколько ключевых особенностей процесса психотерапии внутри травматического периода, понимание которых с большей вероятностью поможет поддержать процессы жизнестойкости и развития клиентов.
1. Усилия терапевта по поддержанию собственной жизнестойкости в нынешнем контексте становятся не просто полезной привычкой, а скорее новым разделом профессиональной дисциплины, без которой сама возможность качественного присутствия становится сомнительной. Прежде моя способность быть устойчивым не требовала специального внимания, но теперь это иначе, непрерывный фон случающейся катастрофы, разлитый в информационном поле, в телесном напряжении, в бытовой непредсказуемости, в тревоге за близких, превратился в самостоятельный и активный фактор истощения. И теперь приходится сознательно выстраивать регулярные усилия, т.к. внутри травматического периода нет места для попустительства и дилетантства. Каждый может обнаружить свои практики, мои же состоят из нескольких столпов: воспроизводимый и предсказуемый распорядок дня и сна, диета, связанная с сокращением сахаров, простых углеводов и ультрапереработанных продуктов, регулярная физическая активность, сочетающая как силовые упражнения, так и кардио, прогулки, медитация, информационная гигиена, т.к. во время войны нельзя быть проинформированным, только дезинформированным. Мне кажется, это еще и лучшая маркетинговая стратегия в нашей профессии, потому что много раз замечено, что клиентов в практике ровно столько, сколько жизненных сил есть у терапевта, необходимых для обеспечения качества внимания, ясности речи, эмоциональной проницаемости и человеческой подлинности. Когда я остаюсь достаточно живым и устойчивым, клиент получает то, в чем сейчас и сам нуждается, а именно опыт соприсутствия рядом с человеком, который не разрушен и не движется путем упрощения и уплощения, в ситуации высокой неопределенности и избытка стресса. Анна Ахматова, проходя и находясь внутри травматического периода, об этом написала так:
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
2. Внутренние приказы о ротации. Во время Первой мировой войны педантичные немцы заметили повторяющуюся статистическую закономерность, подразделения на линии боевого соприкосновения имели две максимы в потерях (ранения и смерти), в первые две недели после прибытия ввиду нехватки адаптации и необходимых знаний, и две недели после 90 дней на фронте, так как происходит чрезмерное истощение, которое субъективно переживается как снижение бдительности и необходимого уровня осторожности. Ремарк, описывая фронтовой опыт художественным языком, по сути, говорит о том же самом: человек не может бесконечно жить в повышенной готовности, не начиная расплачиваться за это снижением чувствительности, вялостью внимания, фаталистическим безразличием или ложным ощущением привыкания. Немцы пришли к выводу, что первые две недели повышение потерь особо не избежать, а вот вторые две недели статистической аномалии вполне поддаются воздействию, после чего стали, не дожидаясь 90 дней, через 80−85 дней отправлять подразделения в тыл на ротацию, пополнение и отдых. Для поддержания жизнестойкости важно самостоятельно издавать такие приказы о собственной ротации из зоны повышенной опасности, в которой мы теперь живем. Выезжать на природу, в горы, найти свои локальные вместилища опыта уединения и безопасности, а также делиться подобными соображениями с клиентами.
3. Применение заземляющих и укореняющих телесных техник как в начале сеанса, так и вовремя, постоянно проверяя, как произносимые слова «проживают» в теле. Слова обладают опасным свойством легко уносить в абстрактные дали, оставляя тело в замороженности, и я замечаю, что фактически перестал доверять одному лишь вербальному потоку. Теперь я постоянно возвращаю внимание клиента к тому, как произносимое проживается в теле. Когда он говорит о чем-либо, я могу спросить, где это сейчас находится, в плечах, в груди, животе, и что происходит с его дыханием, когда он об этом рассказывает. Это такой способ вернуть человеку право собственности на его переживания. Ужас, ощущенный телесно как напряжение в горле или холод в животе, становится доступным для сфокусированного внимания и воздействия, в него можно дышать, к нему можно прикасаться руками, и так, через тело, клиент возвращается к опыту, который становится важным местом, что мы все еще способны влиять, тем самым сохраняя авторство в своей жизни, воплощенной в теле.
4. Легализация истощения и признание разрыва между целеполаганием и мотивообразованием. Я стал замечать, как нарастает специфический разрыв: люди еще пытаются ставить цели, некие точки на карте жизни, но, начав воплощать задуманное, обнаруживают, что энергии на движение по маршруту и поддержание регулярных усилий почти нет. Одна из наиболее мучительных современных форм внутреннего конфликта состоит в том, что сознание по инерции продолжает жить в языке целей, планов, задач, достижений и личной эффективности, тогда как организм и глубинные слои психики уже давно говорят на языке истощения, экономии ресурсов, отказа от сверхусилий и непроизвольного торможения. Я все чаще вижу, как человек приходит в терапию не только со страданием, вызванным внешней ситуацией, но и с дополнительной надстройкой самоуничижения, ведь он ругает себя за слабость, за прокрастинацию, за отсутствие собранности, за то, что «ничего не хочет», хотя в действительности речь идет не о дефиците воли, а о глубокой энергетической перегрузке. Скорее это здоровый и закономерный ответ психики на хроническую перегрузку, при котором мотивообразование просто не запускается, потому что организм перешел в режим жесткой экономии ресурсов. Мне представляется важным обсудить и поговорить о том, что усталость и неспособность двигаться к целям сейчас нормальны и не требуют немедленного преодоления. Мы вместе пересматриваем ожидания, отказываемся от героических планов в пользу малых шагов, и многие в этом оживают, испытывая «нарциссическое облегчение». Легализация истощения и принятие этапа жизни, проходящего в режиме пониженного доступа к энергии и, соответственно, ее расхода, дает возможность выбирать то важное, во что сейчас могут быть проинвестированы жизненные силы.
5. Гибкость форматов и ценообразования для поддержания регулярности встреч с клиентами, оказывающимися в трудном финансовом положении. Я обнаружил, что моя задача сейчас заключается не в том, чтобы сохранить стоимость сессии, а в том, чтобы сохранить саму возможность встреч, потому что регулярность в условиях, когда все остальные контейнеры деформированы или находятся под угрозой, оказывает мощный терапевтический эффект. Оплата частями, сокращенные сессии с пропорционально сниженной стоимостью, иногда одна бесплатная встреча раз в месяц больше не могут рассматриваться как нарушение сеттинга, а скорее как его адаптация к реальности, в которой мы находимся, удерживая фокус на ценности терапевтических отношений. Когда удержать еженедельный формат не удается, мы переходим на встречи раз в две недели, но в строго фиксированные день и время, что повышает уровень предсказуемости в нашей жизни. И в этом смысле сохранение самой возможности терапии важнее сохранения прежней формы сеттинга.
6. Бдительность относительно повышения тенденции к слиянию с клиентом, т.к. интенсивность общего фона увеличивает такую побудимость. Общая беда и тревоги порождают сильное притяжение к слиянию, к тому, чтобы разделить с клиентом его состояние как свое собственное. Когда терапевт и клиент находятся внутри одного и того же травматического периода, они одновременно переживают крушение своих «абсолютизмов повседневной жизни». У обоих рушится ощущение безопасности, оба сталкиваются со своей конечностью и уязвимостью. В этом смысле они оказываются «братьями и сестрами в одной и той же тьме». Однако я убедился, что такое слияние оставляет клиента в послевкусии в переживании одиночества, поскольку в пространстве встречи исчезает другой, способный разглядеть то, что я сам в себе не признаю, не замечаю или не могу выдержать. Оставаясь затронутым резонансом, замечая и соприкасаясь с болью клиента, одновременно удерживать собственные границы, ощущение отдельного тела и дыхания. Я могу сказать клиенту, что мне тоже страшно, но мой страх не отменяет того, что я продолжаю присутствовать рядом и оставаться тем, кто замечает его переживания. Именно эта удержанная разность (эмпатическая индивидуация), внутри общего поля, дает клиенту шанс обнаружить рядом с собой не испуганное отражение, а живую свидетельствующую душу. Чем дольше длится катастрофическое время, тем больше этот труд по сохранению различия внутри общей уязвимости кажется мне одной из ключевых профессиональных добродетелей.
7. Устранение идеологической приверженности к ценности осознавания в процессе терапии, теперь не меньшей ценностью является и ценность негативной адаптации, в рамках логики сбережения жизненной энергии клиента. Долгое время я разделял убеждение, что осознавание является безусловной терапевтической ценностью, а любое уклонение от него требует мягкого, но настойчивого преодоления. Теперь я вижу, насколько мудрой может быть психика, когда она отказывается осознавать, не имея на это ресурса. Диссоциация представляет собой аварийный режим, который призван сохранить жизнеспособное ядро от полного разрушения. Если у психики нет символических средств, телесного ресурса и временного пространства для переработки, то форсированное осознавание может лишь усилить распад. Поэтому я стал значительно осторожнее относиться к собственному терапевтическому энтузиазму. Мне важно оставаться на том уровне осознавания, который выдерживает нервная система клиента сегодня, а не на том, который кажется концептуально правильным мне самому. Иногда самой точной интервенцией становится не призыв посмотреть острее и глубже, а признание того, что сейчас душевных сил на это нет. В такие моменты для меня особенно дорога гештальт-мантра «Сейчас это так». Она не про капитуляцию, а скорее про уважение к ритмам и текущим пределам живой души.
8. Работа с неочевидными аспектами опыта, немного отходя от интенсивно стимулирующего в сторону к слабым стимулам и тихим чувствам, с акцентом на телесные ощущения, образы, метафоры и сновидения, пытаясь дать форму выражения едва заметному. В точке бифуркации, асимметричное влияние на дальнейшую траекторию процессов в системе обретают именно слабые стимулы и сигналы. Сейчас особенно важно давать достаточно пространства нашего внимания третьему уровню в концепции слоев невроза по Перлзу. Раскатистый грохот длящейся катастрофы имеет свойство заглушать все тихое и живое в нас. Поэтому я все чаще смещаю фокус внимания с очевидного материала, с прямого рассказа о беспокойстве, бессилии и тревогах, на то, что едва заметно проступает у самой границы восприятия. Я сознательно замедляю процесс, могу отвлечься и посмотреть в окно, послушать собственные грезы (поток воспоминаний и образов), чтобы успеть расслышать эти слабые стимулы. Эдвин Невис описывал два типа внимания гештальт-терапевта: внимание-прожектор (Шерлок Холмс) и внимание-фонарь (детектив Коломбо). Прожектор светит концентрированно, только туда, куда его направили, различия ясны, но в узком диапазоне, а фонарь освещает шаром, равномерно вокруг себя. Важно уметь входить в это состояние шара, равно приветствующего все, что возникает в этом пространстве нашей встречи. И если давать этим слабым сигналам место, из них может начать прорастать новая связность опыта.
9. Чаще и больше играть/рисовать, сейчас особенно важно, чтобы процесс психотерапии включал переходное пространство игры и творчества. Винникотт писал о переходном пространстве как о месте, где человек одновременно соприкасается с реальностью и сохраняет возможность символической игры с ней. Как это было показано в фильме «Жизнь прекрасна», где Роберто Бениньи превращает чудовищные события Аушвица в трагикомедию, чтобы защитить психику сына. Отец в фильме не может изменить реальность лагеря, никакой рост там невозможен, нельзя «ещё больше» привыкнуть к аду. Но он выбирает изменить способ восприятия посредством переживания этого ада через игру. Порой игра и творчество представляют собой прекрасный способ сделать невыносимое мыслимым и переживаемым. Творчество, юмор, метафора, рисунок, образ, фантазия, все это становится способом сохранить способность души к движению там, где прямой контакт с реальностью угрожает коллапсом и кататонией.
10. Витальная необходимость восстановить процесс мечтания. Одна из самых тяжелых потерь внутри длящейся травмы — это коллапс будущего как внутреннего пространства. Человек перестает не только планировать, но и хотеть, мечтать, строить образы того, что находится за пределами ближайшего горизонта выживания. Еще Виктор Франк заметил, что предиктором (предсказывающим фактором) выживания в концлагере является способность мыслями и образами выносить себя за пределы лагеря, в то будущее, где текущего ада больше нет, а жизнь продолжается, и человек может представить и соприкоснуться с переживанием личного счастья. Когда в душе накапливается избыток переживаний бессилия и отчаяния, когда происходит надрыв в чувстве собственного достоинства и силы, утрачивается контакт с надеждой, питающей образы желаемого будущего, очень важно, чтобы рядом оказался Другой, с живой и отзывчивой душой, кто даст эмоциональный приют и утешит, в пространстве между, в поле отношений, переживая этот избыток аффекта, непереносимый для одного человека. А когда это нагромождение из бессилия и отчаяния уменьшится, важно вновь поднять взор туда, где вдалеке горит путеводная звезда и светит маяк мечты. Мы помогаем клиенту в контакте с нами входить в соприкосновение с образами, которые притягательны для него. Каким он видит свое будущее, где возможно счастье, какой он там? От образов будущего мы переходим к тому состоянию, в котором он там, внутри мечты себя обнаруживает. Помогаем ему описать это состояние, подобрать якоря-метафоры, его улавливающие. А после переходим в разговоре к тем практикам, внутри его настоящей жизни, которые могли бы поддерживать и взращивать эти состояния. Важно передать идею, что лошадь запрягают впереди телеги, что именно из этого состояния и будет возможно выстраивать цепочку решений и событий, приводящих к мечте. Внутри катастрофы именно мечта становится нашей активной формой сопротивления тоталитарному давлению среды, стремящейся упростить и уплощить внутренний мир человека.
11. Такой период требует высокой подлинности присутствия и самовыражения терапевта. В мирные периоды терапевтическая сдержанность, хорошая структурность речи, умеренная аналитическая дистанция могут вполне успешно поддерживать чувство надежности и профессионализма. Но внутри разделенной травмы те же самые качества, если они оторваны от живого человеческого присутствия, начинают легко восприниматься как холод, уход, трусость или эмоциональная недоступность. Теперь попытка прятаться за "нарциссическими защитами" и сухой аналитичной отстраненностью, фокусируясь лишь на феноменологии клиента, скорее будет снижать доверие, оставляя клиента в одиночестве. Доверие в такие времена строится не на безупречности, а на честности и подлинности присутствия. Бронзоветь и изображать мудрого гуру, незатронутого тленом текущего бытия крайне опасно, т.к. подобные действия с исключительной силой разрушают живительную силу контакта. Клиенту сейчас нужен не вдумчивый интерпретатор его психической действительности, но что гораздо важнее, живой свидетель и соавтор, который не отворачивается от его правды, под которую он только ищет слова в нашем контакте.
12. Трагичные времена — это еще и всегда гротеск человеческого духа, важно оставаться восприимчивыми к той силе и красоте, которая порой открывается в кабинете, любуйтесь и делитесь этим с клиентами. Я не устаю поражаться тому, с каким достоинством люди продолжают любить, заботиться о близких и видеть прекрасное вопреки всему, что на них обрушилось. Мне стало совершенно неловко от того, что я об этом молчу, и я взял за правило делиться с клиентами своим восхищением и любованием. В такие моменты кажется важным не оставлять это без слов, не стесняться прямо говорить о том, как меня поражает, как много силы, красоты и человечности есть в том, что он делает, даже если сам он этого почти не замечает. И странным образом такое признание сейчас дает больше опоры, чем поиск слов для разрушенного и проживание горевания. Правда жизни в том, что развитие всегда питается распадом, в периоды интенсивного распада происходит не менее интенсивное созидание. Если мы даем этому процессу свое внимание, то это сотворяет некое ощущение большей гармонизации и чувство, что жизнь все еще не лишена баланса.
13. Одиночество внутри катастрофы разрушает быстрее, чем сама катастрофа. Поэтому сейчас время для интенсификации построения горизонтальных связей, на фоне крушения макросоциальных контейнеров для аффектов, когда многим клиентам стала дорога личная терапия, важно предлагать им посильные по стоимости групповые форматы. Не менее важно и то, чтобы сам терапевт не превращался в одиночную фигуру, несущую на себе слишком большой объем коллективного ужаса без достаточных поддерживающих связей. Чтобы выдерживать контакт с клиентским аффектом внутри разделенной травмы, мне самому необходимо быть кем-то удержанным. Поэтому супервизорские и интервизорские группы, профессиональные сообщества, коллегиальные обсуждения, пространство, где можно не только мыслить, но и быть затронутым в присутствии других, становятся важной опорой профессионального выживания. Иными словами, если травма является межличностной катастрофой, то и противоядие к ней имеет межличностную природу.
14. Рефлексия этической позиции, переход от адаптации к сингулярности. Ранее я предполагал, что страдание клиента происходит от рассогласования между ним и его окружением, а моя задача помочь ему либо измениться самому, либо повлиять на среду, чтобы снизить субъективный дискомфорт. Но травматический период обнажил ограниченность этой позиции, и я начал замечать то, что раньше ускользало. Окружающая среда сама стала источником невыносимого. Требовать от человека приспособиться к тому, что его разрушает, значит требовать от него предательства по отношению к собственной душе. Тогда во мне начала проступать иная этическая позиция, которую я называю этикой сингулярности. Ее фокус не на облегчении страдания через адаптацию (творческую или не очень), а на расширении переживания клиентом собственной уникальной единственности в этом мире. Человек не должен обеспечивать устроенность и комфорт в контакте с текущей конфигурацией среды ценой утраты собственной глубины. Иногда терапия оказывается тем единственным местом, где его сингулярность не редуцируется до симптома, роли, функции, гражданской позиции или набора реакций на стресс. И мне кажется, что именно эта верность уникальности субъекта становится сегодня одной из наиболее значимых форм профессиональной и человеческой честности. Мы оба не способны изменить окружающий мир, но я могу свидетельствовать уникальность моего клиента, и в этом свидетельствовании, как мне кажется, сейчас заключена самая глубокая форма уважения, которую я способен предложить.
Жизнь — это не то, чем ты кажешься,
Жизнь — это то, как ты видишь.
И если ты видишь иначе, чем все,
То ты уже создаешь миры.
Р.М. Рильке
В точке кризиса, когда всё рушится, мы отчаянно хотим понять, что делать, и это нормально. Как мне представляется, главная наша задача сейчас не облегчить клиентов от тревог и боли крушения, а создать такие отношения, в которых новая целостность может родиться, в которых он сможет не предать собственную сложность. Не превратить боль в лозунг. Не сделать из собственной травмированности и страдания новую идентичность. Не отказаться от внутренней многоголосости только потому, что она неудобна. Развитие — это когда человек остаётся способным слышать в себе одновременно страх, злость, нежность, усталость, стыд, любовь, пустоту, силу и желание жить. Это почти непереносимо. И ещё я думаю о том, что в травматическое время особенно меняется сама природа надежды. Раньше надежда часто понималась как ожидание лучшего исхода. Но когда мир оказывается ненадёжным, эта форма надежды быстро истощается, потому что ей нужны гарантии. А гарантии исчезают первыми. Тогда, возможно, остаётся другая надежда, куда более скромная, более живая. Надежда как согласие не закрывать для себя будущее. Надежда как отказ заранее объявить приговор этому миру. Надежда как способность продолжать встречаться, даже если встреча не обещает избавления. Надежда как право не знать, чем всё кончится, но всё же не покидать поле человеческого контакта.
Мне близка мысль, что терапия внутри травматического периода точно не про возвращение к прежнему состоянию. Прежнее нормальное состояние, вероятно, было слишком хрупким, слишком наивным, слишком доверчивым к собственным абсолютизмам и контейнерам детских идеализаций. Настоящая задача, скорее, в том, чтобы родить новую форму внутренней честности и интеграции жизненного опыта. Такую, где человек не должен притворяться несломленным, чтобы быть достойным любви. Где он не должен демонстрировать устойчивость, чтобы заслужить уважение. Где он не обязан немедленно превращать горе в преображение. Где у него есть право быть собранным и растерянным одновременно. Где он может быть сильным, но испуганным мужчиной вместе со своей семьей на парковке или ванной, без стыда, что не может это остановить. И если терапия хоть немного помогает восстановлению этих прав, значит, она выполняет свою задачу. Теперь внутри психотерапии мы все чаще занимаемся не столько восстановлением, сколько свидетельствованием рождения новой меры жизни. Которая пока ещё плохо описывается словами, но уже чувствуется по-другому в дыхании, интонациях и паузах… И тогда, возможно, весь наш труд в травматический период можно свести к одной скромной задаче: не дать жизни сузиться до выживания. Не дать выживанию замаскироваться под полноценную жизнь. Не дать страху окончательно стать мировоззрением. И если рядом есть люди или хотя бы один человек, способный оставаться, слушать, не торопить и не предавать сложность происходящего, то в этом уже есть начало нового. В этом, быть может, и состоит единственная доступная нам сейчас форма надежды. Не надежда на то, что «всё пройдет» или «скоро закончится», а надежда на то, что каждый из нас, рядом друг с другом пройдем через всё это, расширяясь и преображаясь душой, чтобы вместить в себя этот объем социальной и экзистенциальной беды.
Я научилась просто, мудро жить,
Смотреть на небо и молиться Богу,
И долго перед вечером бродить,
Чтоб утомить ненужную тревогу.
2. Внутренние приказы о ротации. Во время Первой мировой войны педантичные немцы заметили повторяющуюся статистическую закономерность, подразделения на линии боевого соприкосновения имели две максимы в потерях (ранения и смерти), в первые две недели после прибытия ввиду нехватки адаптации и необходимых знаний, и две недели после 90 дней на фронте, так как происходит чрезмерное истощение, которое субъективно переживается как снижение бдительности и необходимого уровня осторожности. Ремарк, описывая фронтовой опыт художественным языком, по сути, говорит о том же самом: человек не может бесконечно жить в повышенной готовности, не начиная расплачиваться за это снижением чувствительности, вялостью внимания, фаталистическим безразличием или ложным ощущением привыкания. Немцы пришли к выводу, что первые две недели повышение потерь особо не избежать, а вот вторые две недели статистической аномалии вполне поддаются воздействию, после чего стали, не дожидаясь 90 дней, через 80−85 дней отправлять подразделения в тыл на ротацию, пополнение и отдых. Для поддержания жизнестойкости важно самостоятельно издавать такие приказы о собственной ротации из зоны повышенной опасности, в которой мы теперь живем. Выезжать на природу, в горы, найти свои локальные вместилища опыта уединения и безопасности, а также делиться подобными соображениями с клиентами.
3. Применение заземляющих и укореняющих телесных техник как в начале сеанса, так и вовремя, постоянно проверяя, как произносимые слова «проживают» в теле. Слова обладают опасным свойством легко уносить в абстрактные дали, оставляя тело в замороженности, и я замечаю, что фактически перестал доверять одному лишь вербальному потоку. Теперь я постоянно возвращаю внимание клиента к тому, как произносимое проживается в теле. Когда он говорит о чем-либо, я могу спросить, где это сейчас находится, в плечах, в груди, животе, и что происходит с его дыханием, когда он об этом рассказывает. Это такой способ вернуть человеку право собственности на его переживания. Ужас, ощущенный телесно как напряжение в горле или холод в животе, становится доступным для сфокусированного внимания и воздействия, в него можно дышать, к нему можно прикасаться руками, и так, через тело, клиент возвращается к опыту, который становится важным местом, что мы все еще способны влиять, тем самым сохраняя авторство в своей жизни, воплощенной в теле.
4. Легализация истощения и признание разрыва между целеполаганием и мотивообразованием. Я стал замечать, как нарастает специфический разрыв: люди еще пытаются ставить цели, некие точки на карте жизни, но, начав воплощать задуманное, обнаруживают, что энергии на движение по маршруту и поддержание регулярных усилий почти нет. Одна из наиболее мучительных современных форм внутреннего конфликта состоит в том, что сознание по инерции продолжает жить в языке целей, планов, задач, достижений и личной эффективности, тогда как организм и глубинные слои психики уже давно говорят на языке истощения, экономии ресурсов, отказа от сверхусилий и непроизвольного торможения. Я все чаще вижу, как человек приходит в терапию не только со страданием, вызванным внешней ситуацией, но и с дополнительной надстройкой самоуничижения, ведь он ругает себя за слабость, за прокрастинацию, за отсутствие собранности, за то, что «ничего не хочет», хотя в действительности речь идет не о дефиците воли, а о глубокой энергетической перегрузке. Скорее это здоровый и закономерный ответ психики на хроническую перегрузку, при котором мотивообразование просто не запускается, потому что организм перешел в режим жесткой экономии ресурсов. Мне представляется важным обсудить и поговорить о том, что усталость и неспособность двигаться к целям сейчас нормальны и не требуют немедленного преодоления. Мы вместе пересматриваем ожидания, отказываемся от героических планов в пользу малых шагов, и многие в этом оживают, испытывая «нарциссическое облегчение». Легализация истощения и принятие этапа жизни, проходящего в режиме пониженного доступа к энергии и, соответственно, ее расхода, дает возможность выбирать то важное, во что сейчас могут быть проинвестированы жизненные силы.
5. Гибкость форматов и ценообразования для поддержания регулярности встреч с клиентами, оказывающимися в трудном финансовом положении. Я обнаружил, что моя задача сейчас заключается не в том, чтобы сохранить стоимость сессии, а в том, чтобы сохранить саму возможность встреч, потому что регулярность в условиях, когда все остальные контейнеры деформированы или находятся под угрозой, оказывает мощный терапевтический эффект. Оплата частями, сокращенные сессии с пропорционально сниженной стоимостью, иногда одна бесплатная встреча раз в месяц больше не могут рассматриваться как нарушение сеттинга, а скорее как его адаптация к реальности, в которой мы находимся, удерживая фокус на ценности терапевтических отношений. Когда удержать еженедельный формат не удается, мы переходим на встречи раз в две недели, но в строго фиксированные день и время, что повышает уровень предсказуемости в нашей жизни. И в этом смысле сохранение самой возможности терапии важнее сохранения прежней формы сеттинга.
6. Бдительность относительно повышения тенденции к слиянию с клиентом, т.к. интенсивность общего фона увеличивает такую побудимость. Общая беда и тревоги порождают сильное притяжение к слиянию, к тому, чтобы разделить с клиентом его состояние как свое собственное. Когда терапевт и клиент находятся внутри одного и того же травматического периода, они одновременно переживают крушение своих «абсолютизмов повседневной жизни». У обоих рушится ощущение безопасности, оба сталкиваются со своей конечностью и уязвимостью. В этом смысле они оказываются «братьями и сестрами в одной и той же тьме». Однако я убедился, что такое слияние оставляет клиента в послевкусии в переживании одиночества, поскольку в пространстве встречи исчезает другой, способный разглядеть то, что я сам в себе не признаю, не замечаю или не могу выдержать. Оставаясь затронутым резонансом, замечая и соприкасаясь с болью клиента, одновременно удерживать собственные границы, ощущение отдельного тела и дыхания. Я могу сказать клиенту, что мне тоже страшно, но мой страх не отменяет того, что я продолжаю присутствовать рядом и оставаться тем, кто замечает его переживания. Именно эта удержанная разность (эмпатическая индивидуация), внутри общего поля, дает клиенту шанс обнаружить рядом с собой не испуганное отражение, а живую свидетельствующую душу. Чем дольше длится катастрофическое время, тем больше этот труд по сохранению различия внутри общей уязвимости кажется мне одной из ключевых профессиональных добродетелей.
7. Устранение идеологической приверженности к ценности осознавания в процессе терапии, теперь не меньшей ценностью является и ценность негативной адаптации, в рамках логики сбережения жизненной энергии клиента. Долгое время я разделял убеждение, что осознавание является безусловной терапевтической ценностью, а любое уклонение от него требует мягкого, но настойчивого преодоления. Теперь я вижу, насколько мудрой может быть психика, когда она отказывается осознавать, не имея на это ресурса. Диссоциация представляет собой аварийный режим, который призван сохранить жизнеспособное ядро от полного разрушения. Если у психики нет символических средств, телесного ресурса и временного пространства для переработки, то форсированное осознавание может лишь усилить распад. Поэтому я стал значительно осторожнее относиться к собственному терапевтическому энтузиазму. Мне важно оставаться на том уровне осознавания, который выдерживает нервная система клиента сегодня, а не на том, который кажется концептуально правильным мне самому. Иногда самой точной интервенцией становится не призыв посмотреть острее и глубже, а признание того, что сейчас душевных сил на это нет. В такие моменты для меня особенно дорога гештальт-мантра «Сейчас это так». Она не про капитуляцию, а скорее про уважение к ритмам и текущим пределам живой души.
8. Работа с неочевидными аспектами опыта, немного отходя от интенсивно стимулирующего в сторону к слабым стимулам и тихим чувствам, с акцентом на телесные ощущения, образы, метафоры и сновидения, пытаясь дать форму выражения едва заметному. В точке бифуркации, асимметричное влияние на дальнейшую траекторию процессов в системе обретают именно слабые стимулы и сигналы. Сейчас особенно важно давать достаточно пространства нашего внимания третьему уровню в концепции слоев невроза по Перлзу. Раскатистый грохот длящейся катастрофы имеет свойство заглушать все тихое и живое в нас. Поэтому я все чаще смещаю фокус внимания с очевидного материала, с прямого рассказа о беспокойстве, бессилии и тревогах, на то, что едва заметно проступает у самой границы восприятия. Я сознательно замедляю процесс, могу отвлечься и посмотреть в окно, послушать собственные грезы (поток воспоминаний и образов), чтобы успеть расслышать эти слабые стимулы. Эдвин Невис описывал два типа внимания гештальт-терапевта: внимание-прожектор (Шерлок Холмс) и внимание-фонарь (детектив Коломбо). Прожектор светит концентрированно, только туда, куда его направили, различия ясны, но в узком диапазоне, а фонарь освещает шаром, равномерно вокруг себя. Важно уметь входить в это состояние шара, равно приветствующего все, что возникает в этом пространстве нашей встречи. И если давать этим слабым сигналам место, из них может начать прорастать новая связность опыта.
9. Чаще и больше играть/рисовать, сейчас особенно важно, чтобы процесс психотерапии включал переходное пространство игры и творчества. Винникотт писал о переходном пространстве как о месте, где человек одновременно соприкасается с реальностью и сохраняет возможность символической игры с ней. Как это было показано в фильме «Жизнь прекрасна», где Роберто Бениньи превращает чудовищные события Аушвица в трагикомедию, чтобы защитить психику сына. Отец в фильме не может изменить реальность лагеря, никакой рост там невозможен, нельзя «ещё больше» привыкнуть к аду. Но он выбирает изменить способ восприятия посредством переживания этого ада через игру. Порой игра и творчество представляют собой прекрасный способ сделать невыносимое мыслимым и переживаемым. Творчество, юмор, метафора, рисунок, образ, фантазия, все это становится способом сохранить способность души к движению там, где прямой контакт с реальностью угрожает коллапсом и кататонией.
10. Витальная необходимость восстановить процесс мечтания. Одна из самых тяжелых потерь внутри длящейся травмы — это коллапс будущего как внутреннего пространства. Человек перестает не только планировать, но и хотеть, мечтать, строить образы того, что находится за пределами ближайшего горизонта выживания. Еще Виктор Франк заметил, что предиктором (предсказывающим фактором) выживания в концлагере является способность мыслями и образами выносить себя за пределы лагеря, в то будущее, где текущего ада больше нет, а жизнь продолжается, и человек может представить и соприкоснуться с переживанием личного счастья. Когда в душе накапливается избыток переживаний бессилия и отчаяния, когда происходит надрыв в чувстве собственного достоинства и силы, утрачивается контакт с надеждой, питающей образы желаемого будущего, очень важно, чтобы рядом оказался Другой, с живой и отзывчивой душой, кто даст эмоциональный приют и утешит, в пространстве между, в поле отношений, переживая этот избыток аффекта, непереносимый для одного человека. А когда это нагромождение из бессилия и отчаяния уменьшится, важно вновь поднять взор туда, где вдалеке горит путеводная звезда и светит маяк мечты. Мы помогаем клиенту в контакте с нами входить в соприкосновение с образами, которые притягательны для него. Каким он видит свое будущее, где возможно счастье, какой он там? От образов будущего мы переходим к тому состоянию, в котором он там, внутри мечты себя обнаруживает. Помогаем ему описать это состояние, подобрать якоря-метафоры, его улавливающие. А после переходим в разговоре к тем практикам, внутри его настоящей жизни, которые могли бы поддерживать и взращивать эти состояния. Важно передать идею, что лошадь запрягают впереди телеги, что именно из этого состояния и будет возможно выстраивать цепочку решений и событий, приводящих к мечте. Внутри катастрофы именно мечта становится нашей активной формой сопротивления тоталитарному давлению среды, стремящейся упростить и уплощить внутренний мир человека.
11. Такой период требует высокой подлинности присутствия и самовыражения терапевта. В мирные периоды терапевтическая сдержанность, хорошая структурность речи, умеренная аналитическая дистанция могут вполне успешно поддерживать чувство надежности и профессионализма. Но внутри разделенной травмы те же самые качества, если они оторваны от живого человеческого присутствия, начинают легко восприниматься как холод, уход, трусость или эмоциональная недоступность. Теперь попытка прятаться за "нарциссическими защитами" и сухой аналитичной отстраненностью, фокусируясь лишь на феноменологии клиента, скорее будет снижать доверие, оставляя клиента в одиночестве. Доверие в такие времена строится не на безупречности, а на честности и подлинности присутствия. Бронзоветь и изображать мудрого гуру, незатронутого тленом текущего бытия крайне опасно, т.к. подобные действия с исключительной силой разрушают живительную силу контакта. Клиенту сейчас нужен не вдумчивый интерпретатор его психической действительности, но что гораздо важнее, живой свидетель и соавтор, который не отворачивается от его правды, под которую он только ищет слова в нашем контакте.
12. Трагичные времена — это еще и всегда гротеск человеческого духа, важно оставаться восприимчивыми к той силе и красоте, которая порой открывается в кабинете, любуйтесь и делитесь этим с клиентами. Я не устаю поражаться тому, с каким достоинством люди продолжают любить, заботиться о близких и видеть прекрасное вопреки всему, что на них обрушилось. Мне стало совершенно неловко от того, что я об этом молчу, и я взял за правило делиться с клиентами своим восхищением и любованием. В такие моменты кажется важным не оставлять это без слов, не стесняться прямо говорить о том, как меня поражает, как много силы, красоты и человечности есть в том, что он делает, даже если сам он этого почти не замечает. И странным образом такое признание сейчас дает больше опоры, чем поиск слов для разрушенного и проживание горевания. Правда жизни в том, что развитие всегда питается распадом, в периоды интенсивного распада происходит не менее интенсивное созидание. Если мы даем этому процессу свое внимание, то это сотворяет некое ощущение большей гармонизации и чувство, что жизнь все еще не лишена баланса.
13. Одиночество внутри катастрофы разрушает быстрее, чем сама катастрофа. Поэтому сейчас время для интенсификации построения горизонтальных связей, на фоне крушения макросоциальных контейнеров для аффектов, когда многим клиентам стала дорога личная терапия, важно предлагать им посильные по стоимости групповые форматы. Не менее важно и то, чтобы сам терапевт не превращался в одиночную фигуру, несущую на себе слишком большой объем коллективного ужаса без достаточных поддерживающих связей. Чтобы выдерживать контакт с клиентским аффектом внутри разделенной травмы, мне самому необходимо быть кем-то удержанным. Поэтому супервизорские и интервизорские группы, профессиональные сообщества, коллегиальные обсуждения, пространство, где можно не только мыслить, но и быть затронутым в присутствии других, становятся важной опорой профессионального выживания. Иными словами, если травма является межличностной катастрофой, то и противоядие к ней имеет межличностную природу.
14. Рефлексия этической позиции, переход от адаптации к сингулярности. Ранее я предполагал, что страдание клиента происходит от рассогласования между ним и его окружением, а моя задача помочь ему либо измениться самому, либо повлиять на среду, чтобы снизить субъективный дискомфорт. Но травматический период обнажил ограниченность этой позиции, и я начал замечать то, что раньше ускользало. Окружающая среда сама стала источником невыносимого. Требовать от человека приспособиться к тому, что его разрушает, значит требовать от него предательства по отношению к собственной душе. Тогда во мне начала проступать иная этическая позиция, которую я называю этикой сингулярности. Ее фокус не на облегчении страдания через адаптацию (творческую или не очень), а на расширении переживания клиентом собственной уникальной единственности в этом мире. Человек не должен обеспечивать устроенность и комфорт в контакте с текущей конфигурацией среды ценой утраты собственной глубины. Иногда терапия оказывается тем единственным местом, где его сингулярность не редуцируется до симптома, роли, функции, гражданской позиции или набора реакций на стресс. И мне кажется, что именно эта верность уникальности субъекта становится сегодня одной из наиболее значимых форм профессиональной и человеческой честности. Мы оба не способны изменить окружающий мир, но я могу свидетельствовать уникальность моего клиента, и в этом свидетельствовании, как мне кажется, сейчас заключена самая глубокая форма уважения, которую я способен предложить.
Жизнь — это не то, чем ты кажешься,
Жизнь — это то, как ты видишь.
И если ты видишь иначе, чем все,
То ты уже создаешь миры.
Р.М. Рильке
В точке кризиса, когда всё рушится, мы отчаянно хотим понять, что делать, и это нормально. Как мне представляется, главная наша задача сейчас не облегчить клиентов от тревог и боли крушения, а создать такие отношения, в которых новая целостность может родиться, в которых он сможет не предать собственную сложность. Не превратить боль в лозунг. Не сделать из собственной травмированности и страдания новую идентичность. Не отказаться от внутренней многоголосости только потому, что она неудобна. Развитие — это когда человек остаётся способным слышать в себе одновременно страх, злость, нежность, усталость, стыд, любовь, пустоту, силу и желание жить. Это почти непереносимо. И ещё я думаю о том, что в травматическое время особенно меняется сама природа надежды. Раньше надежда часто понималась как ожидание лучшего исхода. Но когда мир оказывается ненадёжным, эта форма надежды быстро истощается, потому что ей нужны гарантии. А гарантии исчезают первыми. Тогда, возможно, остаётся другая надежда, куда более скромная, более живая. Надежда как согласие не закрывать для себя будущее. Надежда как отказ заранее объявить приговор этому миру. Надежда как способность продолжать встречаться, даже если встреча не обещает избавления. Надежда как право не знать, чем всё кончится, но всё же не покидать поле человеческого контакта.
Мне близка мысль, что терапия внутри травматического периода точно не про возвращение к прежнему состоянию. Прежнее нормальное состояние, вероятно, было слишком хрупким, слишком наивным, слишком доверчивым к собственным абсолютизмам и контейнерам детских идеализаций. Настоящая задача, скорее, в том, чтобы родить новую форму внутренней честности и интеграции жизненного опыта. Такую, где человек не должен притворяться несломленным, чтобы быть достойным любви. Где он не должен демонстрировать устойчивость, чтобы заслужить уважение. Где он не обязан немедленно превращать горе в преображение. Где у него есть право быть собранным и растерянным одновременно. Где он может быть сильным, но испуганным мужчиной вместе со своей семьей на парковке или ванной, без стыда, что не может это остановить. И если терапия хоть немного помогает восстановлению этих прав, значит, она выполняет свою задачу. Теперь внутри психотерапии мы все чаще занимаемся не столько восстановлением, сколько свидетельствованием рождения новой меры жизни. Которая пока ещё плохо описывается словами, но уже чувствуется по-другому в дыхании, интонациях и паузах… И тогда, возможно, весь наш труд в травматический период можно свести к одной скромной задаче: не дать жизни сузиться до выживания. Не дать выживанию замаскироваться под полноценную жизнь. Не дать страху окончательно стать мировоззрением. И если рядом есть люди или хотя бы один человек, способный оставаться, слушать, не торопить и не предавать сложность происходящего, то в этом уже есть начало нового. В этом, быть может, и состоит единственная доступная нам сейчас форма надежды. Не надежда на то, что «всё пройдет» или «скоро закончится», а надежда на то, что каждый из нас, рядом друг с другом пройдем через всё это, расширяясь и преображаясь душой, чтобы вместить в себя этот объем социальной и экзистенциальной беды.
Ведь…
потерявший последнее снова весел,
отнявший тих
бог не помещается в тех, кто тесен, идет в пустых
взяли барахлом вместо песен, видно, господь настиг
говорю, не плачь, а приветствуй, не ожидавший, что не оглох
всякое стихийное бедствие, что застигнет тебя врасплох:
так приходит отец небесный освободить тебя под залог
под залог твоих масок ржавых и их чудовищных позолот
под залог проклятья тебя в державах, что вечно ставят на подзавод
под залог исчезающего в пожарах
святого прошлого, что зовет
ибо как бы ты еще выбрал, не научившийся отпускать
дурачок в нехороших играх, беглец в зыбучих песках
кто бы за тобой еще прыгнул поднять расколотый батискаф
так что разгляди над утратой лицо, исполненное любви
вспомни, уничтоженный и разъятый,
немногословного визави
смертные выносливей статуй, теперь не бойся, живи
живи…
Вера Полозкова
Смотрите также